-

КРИС

(Малайское оружие.)

Рассказ.

Батавия — город, наполненный магазинами, складами, купеческими конторами и строениями, которые и без описания можно представить себе в столице Явы, средоточии датской торговли на юге. Он расположен на небольшой реке Якатре, по берегам ее не в дальнем расстоянии от города выстроены живописные дома, виллы и хижины в садах, и в тени их отдыхают усталые торговцы после дневных трудов.

Главное место, около которого было заметно движение толпы, обыкновенно наполняющей главные улицы города или Сити, было большое строение, находящееся почти в центре [145] High-Street; впереди выстроено множество лавок, внутри и снаружи которых и между каретами и различными экипажами пробиралось множество китайских и яванских продавцов фрукт, предлагая желающим купить их душистый и сочный товар. Внутри же самого здания, мрачного по виду, производился публичный аукцион, но не конфискованных европейских товаров, попорченных вещей или местных продуктов, как это часто бывает здесь, а собрания редкостей, принадлежавших одному немцу, недавно умершему.

Шумная, беспечная толпа входила и выходила, наполняя обширные комнаты, удивляясь собранным сокровищам и мало зная в них толку, для того, чтобы оценить их достоинства.

Желая ближе увидеть продажные вещи, двое белых с трудом пролагали себе дорогу в толпе; один из них, датский капитан, недавно прибывший в порт, другой американский купец, старожил Батавии.

Наконец они достигли стола, покрытого разного рода оружием, между которым было особенно много кинжалов, называемых «крис». В то же время подошел француз и просил, чтобы последовала продажа этих вещей, что и было исполнено, и он купил их множество за довольно высокие цены. Некоторые из них были очень хороши, оправлены в золото и с дорогими каменьями; другие просты, грубо вычеканены, с деревянными ножнами и, по обыкновению, украшенные перьями. Вблизи стоявший яванец внимательно рассматривал каждый крис, вынимая его из ножен, но не приценялся ни к одному из них; и как только француз вышел с своею покупкою, то, как бы удовлетворивши свое любопытство, он завернулся в свой sarong, или плащ, и также оставил комнату.

Минуту или две спустя, китаец, раскладывая другие вещи на столе, с которого крисы были взяты, нашел один из них, нечаянно оставшийся скрытым, и положил его на аукционный стол.

— Вот еще один кинжал, закричал он, — кто берет его? Наш покупщик этих вещей, к несчастию, ушел. Мы начнем оценку с тридцати флоринов. Это прекрасное оружие, ручка осыпана гранатами; и какое отличное лезвее! — Он стоит, по крайней мире, сто флоринов. Датский капитан, после некоторого торгу о другими, получил наконец вещь за восемьдесят [146] флоринов. По-видимому, однако ж он не слишком был доволен своею покупкою, сунул ее в карман, еще несколько времени следил за торгом и потом, рука об руку с своим товарищем, оставил душную, жаркую атмосферу комнаты, вышед на чистый воздух.

— Не следует ходить на аукцион без намерения купить только то, что необходимо, заметил он американцу, вынимая и рассматривая кинжал. — Еще не входя туда, я имел твердую решимость не расставаться с моими денежками, а тут вот позволил себе купить эту вещь. Я стал богаче куском железа, а беднее восемьюдесятью флоринами.

Товарищ его взял крис в руку и сказал, смеясь: «Любезный друг, такие случаи бывают каждый день; ты и я должны бы быть последними из желающих противного. Что сделалось бы с торговлею, если бы люди покупали только необходимое? Впрочем и крис есть необходимая принадлежность яванских семейств: некоторые хранятся, как наследственная святыня, и владетель скорее лишится жизни, чем расстанется с ним за какую бы то ни было цену, так велико суеверие их в отношении криса. Однако в последнюю войну немало из них перешли во владение белых, и известно, что некоторые яванцы дают огромные суммы, чтобы возвратить их в свои руки, узнав, что они находятся у чужих.

— И так, Гудуайн, сказал, смеясь, капитан, — я бы очень желал, чтобы одному из таких пришла фантазия купить мой крис; я уступил бы его охотно за благоразумную цену.

— Да, вот, кажется, стоит один, ежели я не ошибаюсь, тот самый, который так внимательно рассматривал оружия, купленные французом; он может, по крайней мере, сказать нам настоящую цену этого ножа, и тогда увидим, стоит ли он заплаченных денег. Послушай! любезный, подойди сюда и скажи, как тебе нравится этот нож.

Незнакомец, к которому относились эти слова, был высокий, стройный молодой человек, беспечно прислонившийся к каменной тумбе неподалеку от разговаривавших; казалось, ему было от двадцати двух до двадцати четырех лет; темная кожа, благородные черты лица его и блестящие глаза выказывали яванца, отличающегося от жителей других островов. Не смотря на то, что его единоземцы были рабски подчинены иноплеменникам, этот молодой человек, казалось, составлял [147] исключение, потому что не обратил внимания на слова, относящиеся к нему, хотя должен был услышать их; он отвернулся, бросив быстрый и не слишком благосклонный взгляд на двух иностранцев.

— О! о! брат, независимый! засмеявшись сказал Янки. Кажется, нам приходится идти к нему, если желаем получить ответ.

— Послушай, любезный, продолжал он по-малайски, взяв крис и подойдя к Яванцу: — можешь ли ты мне сказать, что стоит эта вещь?

Последний, сдвинув брови, выпрямился с гордым видом и хотел отойдти, не ответив, как вдруг взор его упал на крис; рука его невольно протянулась к нему, кровь бросилась в лице и он устремил на незнакомца свой испытующий взгляд, как бы желая прочитать его намерение. Это продолжалось одно мгновение, он опять сложил руки под саронг и принял прежнее положение; только взор его оставался устремленным на оружие; американец должен был повторить вопрос, прежде чем он, казалось, понял его.

— Я не знаю, ответил он наконец, поворотив мрачно голову в сторону; — это старый крис. Хотите ли вы его продать?

На давая ответа, Янки, давнишний житель в Яве и хорошо знакомый с нравами и обычаями туземцев, обратился к своему товарищу и сказал по-датски: — Вот что, мой друг, я вижу, что этот малый знает о крисе более, чем показывает, и потому представляется совершенно равнодушным. И теперь, смотря на него, я узнаю, что он не из простого сословия, как я сначала думал: на нем дорогой саронг и шапка вышитая золотом. Гм! ежели он думает иметь этот нож, то заплатит за него хорошие деньги.

В время этого непонятного для него разговора, Яванец смотрел то на того, то на другого, и когда американец остановился, то, казалось, он хотел повторить вопрос, но не переменил положения и продолжал молчать.

— Не проси слишком много, заметил владетель оружия, а то он испугается и не захочет купить его, если и есть у него такое намерение.

— Не беспокойся, отвечал друг его; или он имеет желание владеть крисом — а в таком случае мы можем просить [148] какую бы то ни было цену, — или он не заботится о нем ни мало, чему, однако ж, я не верю. Во всяком случае, мы узнаем настоящее, дай только мне выпытать его. Затем, оборотись к молодому человеку, он в тоже время вынул кинжал и показал с очень выгодной стороны его светлое лезвее и каменья, блестящие на солнце. — Не можешь ли ты, по крайней мере, сказать, что такая вещь стоила бы в вашей сторон? или она, может быть, с других островов?

Яванец медленно протянул руку к крису: взглянув на рукоятку, он остановил одобрительный взор на чекани лезвея и отдал его, не показывая ни мало, что оружие особенно его интересует.

— Ну, чего же он стоит? нетерпеливо спросил датчанин.

— флоринов пятьдесят стоит.

— Пятьдесят флоринов! воскликнул владетель криса по-детски. Чтобы черт побрал все аукционы, тридцать семь флоринов я бросил собакам! Вот, Гудуайн, ты однако ошибся, думая, что молодец этот хочет купить нож.

— Клянусь, что он принял этот крис за другой; но это не беда. Вещь эта хорошая, оружие одно из лучших в своем роде, за которое ты всегда получишь хорошую цену в старой земле. Не обращая внимания на туземца, он повернулись и хотели уйдти, как яванец сказал спокойным голосом: — А вы имеете намерение продать его?

— Да, отвечал Янки, полуоборотясь, продадим, если получим хорошую цену.

— А что вы называете хорошею ценою?

— Назначь сто флоринов, сказал Гофман, понимавший несколько слов по-малайски.

В это время молодой яванец делался нетерпеливым и полагая, что они не поняли его вопроса, повторил его.

— Скажи, сколько ты дашь за него, ответил американец, опять вынимая нож и снова пряча его. — Я только что купил его и не имею желания так скоро расстаться с ним.

— Разве там продавали его? спросил туземец, указывая на аукционную комнату. — Я не видал его там.

— А! а! он искал его. Увидишь, Гофман, это замечание будет стоить ему не мало, уж я вижу. Ну, продолжал он по-малайски, обращаясь к яванцу, что же ты даешь?

— Крис стоит пятьдесят флоринов; я дам эту сумму. [149]

— А я заплатил восемьдесят семь, вмешался датский наметав.

— Полно, Гофман, не будь так нетерпелив, друг. Ты знаешь, дружище, что это нелепая цена, за которую ты не получишь и ножен. Ты должен сложить несколько подобных сумм вместе, ежели хочешь иметь крис.

Яванец, казалось, не имел желания сделать этого. И только, когда белые повернулись, вероятно, с намерением отойти, он спокойно сказал:

— Я дам вам семьдесят пять.

— Этого еще не довольно, ответил американец.

Яванец попросил опять посмотреть крис, несколько минут рассматривал его и предложил сто флоринов.

Янки хорошо знал свое дело, он возвышал цену, не объявляя настоящей, пока не заставил предложить двести и потом триста флоринов.

Тут датчанин вмешался, и совершенно довольный приобретаемым барышем требовал, чтобы торг кончился, но приятель его объявил, что желает теперь, чтобы юноша дал столько тысяч, сколько предлагал сотен, и что даже в таком случае он не знает, отдаст ли еще ему крис.

— Но ведь это сумашествие, Гудуин!

— Я не согласен с твоим мнением, отвечал Американец.

— Да ведь, продолжал Гофман, он наконец откажется совсем, и тогда вещь останется у меня на руках.

— О, если ты этого боишься, отвечал тот, — я даю тебе триста флоринов, а что я получу с него больше этого, то мое.

— Охотно соглашаюсь. Больше я и не желал бы вмешиваться в это дело.

— Кончено! воскликнул Янки.

— Согласны вы взять триста флоринов? спросил Яванец, кусая губу и бросая мрачный взгляд на белых. Я знаю семейство, которому принадлежал этот крис и желал бы, ежели возможно, возвратить его прежним владельцам.

— Ты еще не предлагал мне цены моей, отвечал Гудуин, тряся головою.

— Скажи твою цену! почти вскрикнул Яванец с нетерпением, топнув ногою. [150]

— Пожалуй, хочешь ли издержать три тысяча флоринов за этот кусок стали?

И Американец отвернулся, не взглянув даже на Яванца.

— Слушай, белый, отвечал последний сквозь стиснутые зубы, ты бредишь, но я дам тебе тысячу, и ты получишь в двадцать раз более настоящей цены.

— Ха, ха! рассмеялся Янки. — Такая сумма не обогатит меня и не разорит, но я вижу, ты не охотник торговаться, так покончим дело. И оба товарища повернулась, чтобы уйдти.

— И ты не отдаешь ему эту вещь за тысячу флоринов! воскликнул Гофман. Кажется, ты должен бы быть доводов, приобретая семьсот флоринов в пять минут.

— Это не дурно, не спорю, ответил Гудуин. — Но фортуна благоприятствует нам в этом случае, молодец этот должен иметь крис, и я могу выручить за него какую бы то ни было сумму.

— Должен купить крис? Кто же может принудить его к этому?

— Обычай его страны, о котором я тебе прежде говорил. Я был однажды свидетелем, как один яванский начальник заплатил две тысячи флоринов за крис, у которого было порядочное лезвее, но не с ценною рукояткою, и он дал бы более, если бы ему не уступили. Теперь случай, точно такой же, иначе юноша не предлагал бы тысячи флоринов. Если бы он не изменил себе, то получил бы его за сто, потому что нам что за польза в нем, разве повесить только на стену; но теперь, как он выпустил кошку из мешка, смотри, как я прижму его!

— Берегись, чтобы он не оставил тебя на бобах, ответил приятель. Но, не смотря на это, я сочувствую бедному человеку; ежели крис принадлежал однажды его семейству и он желает его выручить, зачем так притеснять его? По моему, это не справедливо.

— Есть о чем беспокоиться. Ведь он и товарищи его не пропустят случая обмануть нас, так когда дичь попалась в наши руки, отчего бы нам в извлечь выгоду из нее?

— Так, только берегись, постарайся более не слышать о нем никогда после твоего последнего отказа.

— Вот он и идет опять, сказал смеясь Янки, и я уверен, что он будет преследовать меня до тех пор, пока [151] нож не достанется ему. И, поворотивши за угол моста, который они перешли, они наблюдали, как он следовал за ними.

Молодой яванец оставался несколько времени на том же самом месте, надеясь, что они возвратятся: наконец, видя, что они этого не делают, он стал следовать за ними, не теряя их из виду.

Американец угадал верно, что кинжал принадлежал его роду, и это открытие сделал туземец, рассматривая особые знаки, вырезанные на лезвее. Он должен получить его обратно — но как? Высокомерные и алчные белые отняли у него самое драгоценное, он был почти нищим и скитальцем, там же где предки его управляли, как князья. Правительство смотрело за ним подозрительно, потому что прежде он имел большое влияние на свой народ. Лошадь его, прекрасное животное, и горсть драгоценностей, было все, что он мог назвать собственностию, но даже и продажа этого не могла бы составить суммы, какую требовали жадные белые, а тогда что же бы осталось ему? Размышляя таким образом, он следовал за купцами, которые, по видимому, не обращая уже внимания на него, остановились на набережной у одной из кладовых, обернувшись к нему спиною. Американец только что вручил капитану триста флоринов, за которые он купил у него крис и смотрел презрительно на оружие, когда Яванец, приблизившись, положил ему руку на плечо и сказал:

— Я дам вам две тысячи флоринов и крис лучше этого, только отдайте мне его, мне очень хочется иметь его; пусть это даже каприз, но я должен удовлетворить его.

— Ты настойчивый покупщик, сказал, смеясь, Американец; но и мое сердце принимает участие в этом деле, и мы увидим, кто из нас тверже; ты не получишь криса за две тысячи флоринов. Дай три.

Молодой человек закусил нижнюю губу; он увидел, что иностранец открыл причину, вынуждающую его иметь крис, во что бы то ни стало, и намеревался воспользоваться своим положением, чтобы извлечь барыш. Не оставалось никакой надежды — почитаемая святыня его предков была во владения чужеземца, и тени их отмстят ему, если он оставит ее так. Ну, пусть будет так сказал он, тяжело вздохнув. [152] Будь здесь на этом месте за час до заката солнца и я принесу тебе деньги.

И, не говоря уже ни слова, он завернулся в саронг и побрел прочь.

Американец бросил торжествующие взгляд на каштана, но последний не разделял его чувства и сказал ему чистосердечно: Гудуин, ты слишком далеко зашел, несчастному будет довольно трудно достать денег, и если бы я знал, что выйдет, я не допустил бы такого торгу.

— Я вполне верю тебе! отвечал другой. Но он даже и за это не получит крис.

— Не получит его за три тысячи флоринов?

— Нет, он еще больше даст мне, потому что теперь он в моей власти. Я выжму из него последний его флорин, такой случай не скоро встретится, и я был бы очень глуп, если бы не воспользовался им.

— Вот, что я скажу тебе Гудуин, возразил его друг серьезно: — я точно также люблю деньги, как я ты, и нуждаюсь в них, как и все, но таким образом...

— Ба! прервал Американец, отвернувшись: — ты взял более двухсот процентов, а я намерен заработать тут тысячи. Разница будет только в количестве барыша. Глупо позволять совести вмешиваться в дела. Но перейдем к другому. Когда ты отправляешься на корабль? ты знаешь ведь, что я имею несколько вещей послать туда?

— С закатом солнца. Бумаги мои в порядке, ветер попутный и ничто не мешает мне отправиться завтра поутру.

— В добрый час, продолжал Американец, — да ты еще обещал продать мне другую партию шашек, которые ты привоз из Китая.

— Они к твоим услугам; но у меня нет их с собою.

— Я провожу тебя на корабль сегодня вечером и получу их, а теперь я отправлюсь, у меня есть кой-какие дела.

Они расстались; а мы последуем за молодым Яванцем, который, оставив белых, спешил к своему временному жилищу в городе, собрал свои драгоценности и, выведя свою любимую лошадь из стойла, отправился, чтобы продать это все. Это было не слишком легко исполнить в короткое время, но наконец он расстался с имуществом. С трудом выручив за него сумму, назначенную Американцем, едва переводя дух [153] и отирая пот, капавший со лба его, он возвратился на место, где назначил свидание.

Гудуин был там прежде его, и ходил взад и вперед по берегу реки.

— Крис с тобою? спросил Яванец с досадою, вынимая пачку банковых билетов из-за кушака.

— А, мой темный приятель, вот и ты наконец. Минутой или двумя позже ты не нашел бы уже меня здесь.

— С тобой ли крис? опять спросил начальник, не обращая внимания на замечание.

— Крис, конечно, здесь.

— А вот и твои деньги, давай его мне. И он протянул одну руку за ним, подавая другою билеты.

— Стой! не так скоро, отвечал Янки спокойно. — Сколько у тебя тут?

— Сколько ты просил, три тысячи флоринов, отвечал Яванец, нахмурив брови: — мне было не легко достать их.

— Может быть, возразил его мучитель: — но я не намерен расстаться с ирисом за три тысячи флоринов.

— Разве ты не продал мне его за эту сумму? вскричал молодой человек, с сверкающим взором и стараясь захватить оружие правой рукой.

— Тише, отвечал тот, препятствуя его намерению и презрительно усмехаясь: — я только спрашивал тебя, имеешь ли ты желание дать три тысячи флоринов, а не говорил, что ты получишь его за эту сумму: но дай четыре тысячи, и нож твой.

— Четыре тысячи! прокричал взбешенный Яванец, скрыпя зубами. Одежда, которая на мне, вот все что я имею. У мена нет даже тысячи грошей, которые я мог бы прибавить к тому, что предложил.

— Очень сожалею: так кажется, придется оставить мне крис у себя, сказал Американец, пожимая плечами.

— Крис мой! прошипел туземец сквозь сжатые зубы: — ты не смеешь не отдать мне его! Вот твои деньги, это все, что я имею, но я не жалею их и даже буду благодарить тебя за святыню моих предков.

— Гм; я думал, что тебе нужно его только для приятеля, смеясь сказал Янки: — знал бы и прежде, что ты теперь [154] проговорился, ты не получил бы его за четыре тысячи! но я дал слово и ты получишь его, но ни грошем менее.

— Давай мне крис и бери свои деньги, прокричал раздраженный юноша. — Клянусь Аллахом, я не могу больше дать тебе! Не доводи меня до крайности.

— Где ты достал эти три тысячи, там, без сомнения, будешь в состоянии достать и четвертую. Вот все, что я имею сказать; теперь оставь меня, я отправляюсь на один из кораблей в гавани. Если ты можешь достать деньги, то приноси их завтра утром в гостинницу Амстердам.

— Так ты решительно отказываешься отдать мне крис за три тысячи флоринов? оказал Яванец, странным голосом.

Американец, не обращая более внимания на свою жертву, отошел. В небольшом расстоянии дожидалась карета: кучер, в богатой ливрее, только завидя, что барин его подходит, подъехал на встречу. Гудуин спокойно вошел в карету и обернулся, чтобы еще взглянуть на Яванца; но последний уже исчез, и он поехал, размышляя с внутренним удовольствием о выгодном торге, который он обделывал.

Приехав к каналу, ведущему к гавани и покрытому лодками, он не мог отыскать лодку своего друга, и в продолжения некоторого времени ходил нетерпеливо взад и вперед по берегу. Вскоре показался маленький челнок, спускавшийся по течению, четыре туземца гребли, а пятый лежал на дне, завернувшись в старый саронг. Челнок остановился у таможни для осмотра груза, но не был долго задержан, так как в нем находилось несколько бананов, кокосовые орехи, две корзины рису и другие съестные запасы. В то время, как он отъезжал, чиновник, осматривавший его спросил с негодованием, указывая на туземца на дне лодки, отчего он не показывал более уважения, проезжая мимо таможни и не сидел! — Он болен, отвечали его товарищи и тотчас же отъехали. Американец видел происходившее, но обратил мало внимания на это; наконец и ожидаемая лодка прибыла с капитаном, и он отправился на корабль. Так как в лодке находилась лишь провизия для корабля, то они скоро потеряли из виду таможню. По пути к гавани они встретили лодку с пятью Яванцами, больной находился в том же положении, а прочие, казалось, смотрели на это очень спокойно, спуская лодку по течению. [155]

Солнце уже садилось. Гудуин оставался на датском корабле насколько часов, дожидаясь восхода луны и прилива. Капитан в разговоре спросил, чем кончилось свидание с молодым Яванцем, но получил уклончивый ответ; и вскоре после того Американец простился с ним и оставил корабль, сопровождаемый двумя малайцами, чтобы возвратиться в Батавию. Так как ветер был противный, то они должны были взяться за весла, а Гудуин правил. Луна ярко светила, мерцая в бегущей воде. Одна из лодок приблизилась к лодке Американца, но так быстро и неслышно, что он не заметил ее до тех пор, пока они чуть не столкнулись, чему воспрепятствовал только сильный поворот руля.

— Гей! закричал, он: — что с вами, дураки, держи дальше! Но лодка не переменила своего направления и скоро подошла к самой лодке Гудуина; мрачная фигура вскочила в нее и подошла к Гудуину, тогда как другие двое держали обе лодки вместе.

— Мы еще раз встретились, сказал гробовой голос, застававший вздрогнуть Гудуина. Он успел только вынуть крис из кармана и еще не обнажил его, как яванский начальник — это был он, — бросился на него и схватил нож.

— Убийство, убийство! помогите! закричал обезоруженный Янки.

— Я пришел за крисом и буду иметь его, сказал Яванец, спокойным и решительным голосом. — Давай его, или ты умрешь сейчас.

— Ах ты негодяй, воскликнул взбешенный Американец: — прежде я расстанусь с жизнию! Постой, ты черная скотина, посмотри ежели я не отплачу тебе за эту дерзость! И он звал малайцев на помощь, чтобы связать злодея; но те от страха не могли сделать движения ни руками, ни ногами. В эту минуту, Яванец, привычным ухом услыхал в дали звук приближающихся весел и сказал хриплым голосом: — Так вот же твоя участь... Ужасный крик потревожил тишину ночи. Яванец вспрыгнул в свою лодку, сопровождаемый своими товарищами, они схватили весла и вскоре скрылись.

— Эй! прокричал громкий голос с лодки, приближающейся с противоположной стороны. — Что это за лодка? Но заметив, что беглецы далеко впереди их и получив непонятный ответ от малайцев, они пустились за ними в погоню. [156]

Вскоре показалась и другая лодка, офицер с казенной лодки, которая была послана на крик достигший корабля, велел ей воротиться на помощь Американцу.

Как только Яванец заметил, что его преследуют, — весла были брошены и паруса подняты: это приостановило лодку на минуту или две и дало возможность преследующим приблизиться. Тогда голос с казенной лодки закричал: — Прочь паруса, или я стреляю.

— Стреляй себе! был скорый ответ; и в тоже время молодой начальник схватил румпель, каждая нить паруса натянулась, и легкий челнок понесся, разрезая волны своими ребрами.

Раздались три или четыре выстрела, но они не достигли своей цели. Погоня продолжалась еще часа два, а так как лодки приближались к «тысяче островам», и офицер знал, что раз попавшись в эти переходы не скоро выйдешь, то он прекратил погоню и велел возвращаться.

Лодка, пришедшая на помощь Американцу, пришла слишком поздно. Малайцы нагнулись над трупом своего хозяина.

Текст воспроизведен по изданию: Крис (Малайское оружие) // Библиотека для чтения, Том 151. 1858

Спасибо команде vostlit.info за огромную работу по переводу и редактированию этих исторических документов! Это колоссальный труд волонтёров, включая ручную редактуру распознанных файлов. Источник: vostlit.info